• Вигель Филипп Филиппович, мемуарист

    Вигель Ф.Ф.

    Вигель Филипп Филиппович, один из самых знаменитых русских мемуаристов XIX в., знакомый Пушкина, член Арзамасского кружка, автор широко известных и популярных в XIX веке «Записок» (полное издание в семи частях, М., 1892), которые дают богатейший материал для истории русского быта и нравов первой половины XIX века, характеристики разнообразных деятелей того времени.
    Вигель Ф.Ф. родился 12 (23) ноября 1786 в селе Симбухово (ныне село Калинино Пензенского района Пензенской области) , умер 20 марта (1 апреля)1856 в Москве.

    По отцу шведский эстонец, по матери он происходил из дворянского рода Лебедевых. Дед Лаврентий Вигель (1689-1764) в юности служил драбантским капитаном в войске Карла XII. Отец, Филипп Лаврентьевич Вигель (1740-1812), тайный советник, с 1801 года был первым гражданским губернатором Пензенской губернии. Сестра была за генералом И. И. Алексеевым, преувеличенное описание подвигов которого Вигель оставил потомству. По отцу ближайшим его родственником был генерал Ф. И. Сандерс.

    Воспитывался в Москве и в Зубриловке (тамбовском имении князя С. Голицына и его жены Варвары, урождённой Энгельгардт), где был в общении с Крыловым, воспитателем княжеских сыновей. Состоял на службе в московском архиве коллегии иностранных дел, где познакомился со своим будущим покровителем Д. Н. Блудовым. В 1805 г. участвовал в посольстве Головкина в Китай. На собраниях Арзамасского кружка носил прозвище «Ивиков Журавль». В 39 лет по протекции М. С. Воронцова получил назначение вице-губернатором Бессарабии. Позднее был керченским градоначальником и директором департамента иностранных вероисповеданий. Увлекался коллекционированием гравюр и литографий. Выйдя в отставку, принялся за написание мемуаров.

    «Филиппушка», как его называли близкие, состоял в дружеской переписке с Жуковским и был коротко знаком с Пушкиным, которому жаловался из Кишинёва в 1823 году: «Хотя мои грехи или, лучше сказать, мой грех велик, но не столько чтобы судьба определила мне местопребыванием помойную эту яму»[1]. Послание в стихах к Вигелю поэт заключил шутливыми строчками, намекающими на гомосексуальные склонности адресата: «Лишь только будет мне досуг, Явлюся я перед тобою; Тебе служить я буду рад — Стихами, прозой, всей душою, Но, Вигель,— пощади мой зад!» В том же письме поэт рекомендует Вигелю «милых трех красавцев», из которых «думаю, годен на употребление в пользу собственно самый меньшой: NB он спит в одной комнате с братом Михаилом и трясутся немилосердно — из этого можете вывести важные заключения, представляю их Вашей опытности и благоразумию»[2].

    Политические взгляды Вигеля, особенно в поздние годы, можно охарактеризовать как верноподданические. Именно он донёс митрополиту Серафиму на философское письмо Чаадаева в «Телескопе» 1836 г. Давно не терпевший Чаадаева, Вигель ополчился на «богомерзкую статью» как на «ужаснейшую клевету на Россию». Обращение митрополита к графу Бенкендорфу и требование довести о статье до сведения государя подсказаны были голосом Вигеля («Донос» см. в «Русской Старине», 1870, т. I; ср. «Русская Старина», 1896, 3, стр. 612). Тем не менее по поводу кончины Николая I пожилой Вигель в гостиных бурно выражал свою радость, из-за чего А. О. Смирнова отказала ему от дома за «ослиные ляганья и лай моськи перед мёртвым львом». В записках Смирновой про Вигеля сказано: «наш русский St. Simon… украсил русскую литературу портретами, хотя в карикатурном виде».

    Известностью своей Вигель обязан своим мемуарам о первой трети XIX века (доведены до 1830 года), которые, несмотря на желчность и пристрастность оценок, а также многочисленные неточности, служат первостепенным источником для исследователей того времени. Сам автор читал отрывки и у себя дома, и в многолюдных гостиных. Мемуары, долгое время ходившие в списках, опубликованы со значительными цензурными пропусками в «Русском вестнике» после смерти автора (1864) и пользовались широкой популярностью. Многие спешили оправдаться от суровых приговоров Вигеля и оправдать своих родственников или друзей.

    В первом своём издании мемуары Ф. Ф. Вигеля именовались «Воспоминанія Филиппа Филипповича Вигеля», а при переиздании 1928 г., восстановившем цензурные пропуски, стали именоваться просто «Записками». Наиболее полное издание было осуществлено в 1891-93 гг. В продолжение XX века «Записки» целиком не печатались и стали библиографической редкостью.

    Отрывки из "Воспоминаний" Филиппа Филипповича Вигеля о семействе Тулиновых:

    "Одно семейное обстоятельство тому воспрепятствовало и заставило сию поездку на некоторое время отложить. Средний брат мой Николай, как видели выше, стоял с малороссийским кирасирским полком в Воронеже. Он влюбился там в одну молоденькую девочку. Со времен Петра Великого два трудолюбивых купеческих семейства, Горденины и Тулиновы, водворили промышленность в Воронеже, устроили близ него первые суконные фабрики. Не знаю, что сделалось с Гордениными, об них что-то не слыхать; но Тулиновы, хотя впоследствии времени и разделились на несколько ветвей, хотя уже давно получили дворянское достоинство и хотя ныне некоторые из них служат в гвардии, а другие имеют придворные чины, никогда не хотели удалиться от источника своей известности и богатства. Один из них, предобрейший и препочтеннейший человек, отставной от армии капитан, Иван Иванович, в числе других детей имел дочку Варвару, не столь красивую, как миловидную. В семнадцать или в восемнадцать лет, с удивительной белизной, с вечно играющим румянцем, с добротой и нежностью в голубых взорах, как не понравиться? Пылкий брат мой сделался без ума от нее. Не скоро мог он получить ее руку. Зная его крутой нрав, родители колебались ее выдать; порассудив, вероятно, что столь почтительный сын, столь нежный брат должен быть непременно и примерным мужем, как вообще прекрасным семьянином, решились изъявить свое согласие и не ошиблись в своем предположении.

    Будущий тесть моего брата не имел большого состояния: невдали от Воронежа прекрасное поместье Рамонь да суконная фабрика, от которой в те поры прибыль была незначительная, вот все, что он имел. Запретительная система 1808 года, как ни вредна была для России во многих отношениях, для фабрикантов была очень выгодна; с тех пор положение родных моего брата приметным образом стало улучшаться. Почти единственный пример в России: род Тулиновых, не оставляя одного дела и города в течение более полутораста лет, от поколения до поколения, все усовершенствовал изделия своих мануфактур и умножал свое благосостояние. Тогда же Иван Иванович, кроме приличного приданого и небольшого капитала, ничего за дочерью дать не мог. А как у нас в семействе давно уже дурной обычай за богатством не гоняться, то мои родители никакого препятствия не поставили сыну, когда он начал просить их благословения. Сговору назначено быть в ноябре месяце, а свадьба в январе 1804 года, после чего в феврале молодые с поклоном должны были явиться в Пензу. Так и случилось, и только в марте по последнему зимнему пути могли родители мои предпринять путешествие в Петербург.

    Мы нашли город пустым; все разъехались по деревням, кроме Тулиновых, которые, быв предварены, ожидали нашего приезда. Благословенная семья, патриархальные нравы, но не без просвещения. Семейство сие состояло тогда, исключая отсутствующей дочери, моей невестки*, из мужа с женой, двадцатидвух- или двадцатитрехлетнего сына Алексея, другого сына Димитрия, лет четырнадцати, и маленькой двенадцатилетней дочери. Редко случалось мне встречать столько кротости и добродушия, вместе с умом и пристойностью, как в теще брата моего, Анне Семеновне. Старший сын был добрый малый, но принадлежал более к нынешнему, чем к своему времени: деньги предпочитал он знаниям и почестям, и до того мечтал беспрестанно о богатстве, что лишился наконец ума. Отец Тулинов, как сказал я прежде, был добрый и почтенный человек, с старинным воспитанием и старинными правилами. О двух других детях, тогда еще малолетних, кажется, говорить здесь нечего.

    Семейство Тулиновых, столь известное в Воронеже по своему гостеприимству, удвоило старания, чтоб нас лучше принять; может быть, по старой пословице: «Не для зятя собаки, а для милого дитяти»; но, кажется, и родство с таким человеком, каким был мой отец, должно было для них быть лестно. Собственный дом их, каменный, двухэтажный, хорошо и прилично убранный, с большой усадьбой, находился почти за городом, и мы могли почитать себя как бы в гостях у помещика-соседа. Два раза был я в Воронеже, а не могу сказать, чтобы видел этот город; первый раз зимой в темноте и во время вьюги катался я в нем закутанный, другой раз почти в него не въезжал.

    Простое горе одно никогда не приходит: оно всегда влечет за собою великие печали. Скоро пришло к нам известие о первом семейном несчастии, случившемся на моей памяти. Когда женщины или девицы гибнут в самой первой молодости, обыкновенно уподобляют их цветкам, скошенным неумолимою смертью, и как сравнение сие сделалось ни пошло, я лучшего здесь не нахожу. В нашем семействе зацвела недавно не роскошная роза, не пышная лилия, а скромная фиалка, которая благоухание разливала только в тесном кругу своих родных. Невестка моя Варвара Ивановна наполняла тихою радостью весь дом моих родителей, в нем все от души ее любили; но никто так утешен, так очарован ею не был, как престарелый наш отец: цветок этот точно был приколот к его сердцу. Она с мужем выпросилась у него в Воронеж, чтобы время беременности и родов провести у родителей своих Тулиновых. Там дала она жизнь дочери Елисавете, а сама лишилась ее на двадцатом году от роду.

    Мы с сестрой мало ее знали, но уже много любили. Если б и этого не было, то глубокая скорбь, в которую ввергнута была старость отца нашего, отчаяние несчастного нашего брата должны уже были чувствительно нас тронуть. Горесть вдовца описать невозможно; она равнялась счастью, коим он наслаждался. Все ищут его, кто в богатстве, кто во власти, кто в житейских удовольствиях, а найти его можно только в одном: в законной, постоянной, непорочной, взаимной любви. Кто может таким образом обрести его, тот, не покидая земли, стоит уже в преддверии рая. Двое сирот не могли даже утешить бедного моего брата; оставаясь верен памяти жены, он до конца жизни своей все ныл, все чах, все тосковал об ней.

    Много удовольствий и много горестей должны были родители мои перечувствовать в этом 1808 году; самая жесточайшая ожидала их в конце его. В молодости своей лишились они пятерых малолетних детей обоего пола, из коих долее всех жила дочь Катерина, умершая пяти лет. С тех пор смерть как будто щадила их чадолюбие и не похищала ни одного из взрослых членов их семейства. Первою жертвой ее была любимая их невестка, Варвара Ивановна. Два года оплакивал ее неутешный муж; тягостную жизнь свою посвятил он заботам о двух младенцах, ею оставленных; они воспитывались в Воронеже, у Тулиновых, и он часто отрывался от них, чтобы ездить к родителям в Пензу. В начале ноября установился санный путь, и он собирался в дорогу, чтобы поспеть к 14-му числу, дню именин отца нашего; лошади были запряжены, повозка подвезена, он начал уже надевать шубу, как вдруг неосторожно задел рукавом за заряженный пистолет, который хотел взять с собою. Удар попал прямо в середину левой ладони и пробил ему руку насквозь. Рана была бы несмертельная, если бы врачи были искуснее; но они спешили закрыть ее: тогда вся боль кинулась в сердце, которое, как уверяют, находится посредством жил в прямом соединении с левою рукой. Не оставалось никакой надежды на его спасение, и после жестоких мучений, на третий день предал он Богу душу свою, непорочную, незлобивую, исполненную беспримерной любви ко всем своим близким. Ему только что исполнилось тридцать лет. Привязанность его к памяти жены так всем была известна, что многие полагали, будто он с умыслом прострелил себе руку; мнение это было совершенно ложное: отцовскою нежностью был он прикован к жизни и добровольно с нею бы не расстался.

    Его поджидали в Пензу, когда он лежал уже в земле; сестра моя Алексеева, у родителей находившаяся, осуждена была объявить им о том накануне того дня, который надеялись они вместе с ним праздновать. Тогда только семейство мое узнало, как он был ему дорог. Скорбь о его потере была у нас общая, ощущаемая, однако же, не всеми в равной степени. Во мне она была смешана с упреками совести: дважды был он моим благодетелем, а я долго не мог забыть отроческих огорчений, им когда-то мне причиненных! Отчаяние матери моей было беспредельное, зато не столько продолжительное. Более всех поражен был престарелый мой отец: сначала он как будто твердо устоял против сего удара, вскоре же потом сам приметно начал клониться к падению. В первый раз еще в жизни служба и возлагаемые ею обязанности показались ему несносными, и он решительно приступил к исполнению намерения своего ее оставить."

    Ответить Подписаться